Прекраснейшее чувство оказывается у Оскара Уайльда не жизнетворной силой, а самым губительным элементом жизни. Пусть это шло вразрез с мещански-сентиментальным представлением о любви. Но с точки зрения не мещанства, а истинного гуманизма идея Уайльда, мягко говоря, представляется спорной. Мысль о том, что губительные элементы жизни коренятся в самой природе человека, мы, конечно, не можем принять.

В "Саломее" мы находим типичную для декадентской литературы эстетизацию зла. Весь строй драмы, в особенности ее эмоционально напряженный язык, представляет нам образчик того, как декаденты окружали поэтическим ореолом дурные и мучительные страсти. Нельзя сказать, что во всем этом нет никакой психологической правды. Достоевский раскрыл и более страшные пропасти в человеческих душах, но не эстетизируя их, а глубоко страдая от мерзостей, калечивших жизнь. Отметим, между прочим, что Уайльд знал творчество Достоевского и увлекался этой стороной его произведений.

"Флорентийская трагедия" дает нам еще один вариант темы любви и смерти. Жена торговца Симоне, томившаяся в супружестве с прозаичным купцом, проникается страстным влечением к нему, когда убеждается, что он из любви к ней способен убить. Наконец, в фрагменте "Святая блудница", представляющем собой, по-видимому, лишь набросок, Уайльд касается темы порока и благочестия. Здесь автор создает парадоксальную ситуацию: красавица Миррина под влиянием отшельника Гонория отрекается от греховной жизни, но ее наставник в благочестии, очарованный красотой бывшей блудницы, жаждет испить с ней чашу любовного греха.

Как законченные драмы Уайльда, так и наброски поэтичны даже тогда, когда написаны прозой. Если "Герцогиня Падуанская" и "Флорентийская трагедия" принадлежат к романтическому стилю, то "Саломея" и "Святая блудница" типичны для символистской драмы. Плавная, медлительная речь отчасти имитирует библейский стиль, подражая то пламенным речениям пророков, то чувственной лирике "Песни песней".