- Ты слишком устаешь, Галка. Много летаешь. Так нельзя!

- Нет, я не о том. Я не могу не летать. И не могу простить себе, никак не могу!

- Но ты же не виновата!

- Виновата. Ранение в бою - это одно. А искалечиться просто так, ни за что ни про что - это совсем другое.

- Ты могла бы работать в штабе, - сказала я. - Но сначала все равно нужно вылечиться.

- А война? Я бы презирала себя всю жизнь. Другие умирают, а мне ведь только больно.

- Не все умирают. И потом, не обязательно, чтобы летала именно ты...

Я чувствовала, что говорю не то.

- Не надо, Нат, - попросила она.

Да, да, не надо. Все равно она будет летать. Будет, несмотря ни на что.

Описав дугу в полнеба, упала яркая звезда. Еще одна... еще.

- На-ат!

- Да?

- Ты задумала?

- Нет. Не хочется.

- А я задумала.

Спрашивать, какое желание, не полагалось. И мы сидели в своих кабинах, глядя, как темнеет вечернее небо.

Все чаще чья-то невидимая рука чертила по небу в разных направлениях четкие серебряные линии. Они появлялись неожиданно и тут же бесследно исчезали, внося что-то тревожное в неподвижную тишину вечера.

Я думала о Гале. Она всегда казалась мне сильной, целеустремленной.

Впервые я увидела ее в Москве, еще до войны. Прыгали парашютистки студентки авиационного института. С неба на зеленый ковер аэродрома опустилась девушка. Высокая, гибкая, она ловко "погасила" парашют, и белый шелк купола упал к ее ногам. Галю окликнули, и она обернулась. Темные, узкого разреза глаза, смуглое красивое лицо. Еще тогда я заметила в ее глазах какое-то особенное выражение радости. Словно ей было известно что-то очень хорошее, от чего растут крылья и удесятеряются силы, и словно радость эту она хочет отдать всем.

Да, Галя была удивительной девушкой. А могла бы я вот так же, как она? Переносить эту боль, жить с ней и летать, летать...