Смех, в особенности женский, всегда доставлял Шлихту удовольствие. Очень похоже смеялась одна из его по­дружек, наблюдая, как он учится кататься на водных лыжах. Опыта катания у него было маловато, поэтому из десяти сделанных попыток не было ни одной удачной. Она стояла на пирсе, загорелая, стройная, в не существу­ем почти купальнике, смотрела, как он барахтается в отцепляя лыжи, и смеялась. И не было для него тогда ничего дороже, чем ее смех.

Воронок, проехав автоматически открывающиеся двойные ворота, оказался на тюремном дворе. Издали слышались лай собак и отрывистые команды с предыду­щего автозака¹. Конвоир открыл дверь и начал пофамиль­но вызывать подследственных. Шлихта вызвал послед­ним. Тот спрыгнул на бетонный пол тюремного двора и, зная, что чистое небо увидит не скоро, посмотрел на низ­ко плывущие облака. Одно из них было не совсем обыч­ной формы. Один его край уступами напоминал лестни­цу. Форма этого облака сильно его удивила. И тогда он понял, что все происходящее сейчас было заранее предоп­ределено, и что это очередная ступень, и находится он где-то на середине этого лестничного марша жизни, и что он может пойти по нему как вниз, так и вверх. И то, куда он пойдет, зависит только от него. Поняв это, Шлихт гром­ко засмеялся. Здесь это было так необычно, что даже пе­рестали лаять конвоирные собаки.

Хата², как всегда, была переполнена: на сорок шконок³ претендовало больше ста человек. Спали по очере­ди, в три смены. И в этом муравейнике Шлихту нужно было найти свое место. Его предыдущий опыт подсказы­вал, что оно должно быть где-то посередине. В тюрьме нельзя быть ни первым, ни последним, и в прямом, и в переносном смысле.