Но и до Ефремова, и после него существовала другая ветвь фантастики (уже не научной!), делающей какое-либо произвольное, порой самое невероятное допущение — например, нос, отделившийся от лица героя и разгуливающий по проспекту в генеральском мундире («Нос» Н. В. Гоголя). Или кусочек кожи, обладающий чудесным даром исполнять желания героя, но сокращающийся при этом в размерах («Шагреневая кожа» О. Бальзака), или чудесный портрет, на котором отражались все пороки оригинала, а сам герой оставался юным и прекрасным («Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда). Во всех этих классических произведениях благодаря таланту авторов и строгому соблюдению достоверности во всем том, что вытекало из «сказочного» допущения, удавалось показать как бы через увеличительное стекло пороки героя и общества, в котором он существовал. Прибегали к фантастическим приемам и Д. Свифт в своем «Гулливере», и Г Уэллс в «Машине времени», показывая в первом случае ограниченность современного Свифту аристократического общества, бессмысленность войн, ведущихся, к примеру, из-за того, с какой стороны разбивать яйцо, вместе с тем отражая высокие человеческие чувства, проявление которых запретно из-за непреодолимой преграды между «большими» и «маленькими» (читай: между знатью и простолюдинами). Уэллс же, применив прием перемещения во времени, показал, до какого чудовищного, даже биологического, перерождения может дойти современное ему капиталистическое общество угнетателей и угнетенных, когда те, кто создает материальные ценности, превратившись в морлоков, уйдут под землю, оставив на поверхности потомков былых своих хозяев, бездельников-элоев, которых они кормят только из-за их нежного и вкусного мяса…