- Я ж выпил, - пожал он плечами.

- Ты с такими пришел... Они очень усталые и какие-то пустые. Такие пустые, что мне страшно в них глядеть... Почему ты ничего не рассказываешь?

- Что рассказывать, мама? Просто война... - И он продолжал долго прожевывать каждый кусок, и поэтому мать догадалась.

- Вы голодали?

- Да нет... Нормально. Только вот странно есть вилкой, - чуть улыбнулся он, впервые за это время.

Они долго молчали, и Володька непрестанно ощущал на себе тревожный, вопрошающий взгляд матери, но что он мог ей сейчас сказать? Он даже не решил еще, о чем можно говорить матери, а о чем нельзя, и потому налил себе еще полстакана, отпил и молча закусывал.

- Мама, что с ребятами? И школьными и дворовыми? - наконец спросил он.

- Кто где, Володя... Знаю, что убит Галин из твоего класса и погибла Люба из восьмой квартиры.

- Люба? Она-то как попала на фронт?

- Пошла добровольно... - Мать взглянула на него и продолжила: - А ты?..

Володька не отвечал, уткнувшись в тарелку.

- Меня это мучает, Володя. Одно дело - знать, что то судьба, другое, когда думаешь - этого могло и не быть. Ты молчишь?

- Это судьба, мама, - не сразу ответил Володька.

- И ты не писал рапортов с просьбами?..

- В начале войны мы все писали. Но это не сыграло роли... Не сыграло... Володька видел, что мать не поверила ему, но сказать правду он не мог.

Спустя немного мать робко спросила:

- Ты, наверно, Юлю хочешь увидеть?

- Нет... Пока нет, - не сразу ответил он.

- Как началась война, она почти каждый день прибегала ко мне. Мы вместе ждали твоих писем, вместе читали... По-моему, Володя, в том, что она так долго не писала тебе, нет ничего серьезного. Просто глупое, детское увлечение. Она совсем еще девчонка. Вы должны увидеться, и ты... ты должен простить ее, сказала мать, видимо, придавая большое значение этому, надеясь, что Юля как-то поможет сыну прийти в себя.