То есть мы должны были лететь, как рядовые пассажиры. Я ему говорю: так ведь мы решили вроде, что живем без привилегий. Он мне отвечает, дескать, соображать же надо: в самолете журналистов-то нет, можно и слегка „расслабиться“. Тогда это только неприятно царапнуло. А окончательное решение уйти пришло как раз в дни августовского путча 91-го года. Люди искренне решили защищать демократию, своего президента. Сидели на ступенях, жгли костры. Ночи тогда уже были холодные. Я ни секунды не сомневался, что, начнись тогда боевые действия, все они погибли бы. А в это время ниже цокольного этажа, в бомбоубежище Белого дома был накрыт стол, и Борис Николаевич с ближайшим окружением „расслаблялись“, ожидая разрешения ситуации. Когда я увидел это – мне не по себе стало: Словом, я решил, что пора уходить. Оставались еще какие-то дела, обязательства, которые надо было выполнить. Но решение созрело. Окончательный разрыв случился, когда мы возвращались из Парижа, и вдруг в самолете я узнаю, что президент подписал указ о назначении нового руководителя Российского информационного агентства. Я тогда был председателем правления этого агентства, и никто не удосужился мне о новом назначении сказать. Самое же поразительное было в том, что президент подписал распоряжение о назначении на эту должность человека, ничего не понимающего в журналистике и проработавшего 15 лет директором стеклотарного завода. Тогда я попробовал было возразить, но мне было достаточно грубо сказано: иди и делай, что тебе царь велел: И вот тут я понял окончательно, что никакой я не соратник, а просто слуга у такого вот хозяина. Слугой я быть не хотел и ушел. Я пришел на работу к президенту с нормальным желанием что-то хорошее сделать для страны. И вдруг увидел, что это никому не надо. А нужно, как и раньше, служить, прогибаться, знать на кого настучать, а кому вовремя подхихикнуть. Когда мы переезжали в Кремль, главной проблемой было кому в каком кабинете сидеть! Дошло до того, что Коржаков ходил по коридорам и командовал, где и кого разместить.