До самого конца Сернуда неизменно противопоставлял индивидуализм порядкам и нормам современного общества. В одной из лекций, прочитанной в 1935 г., он вскользь говорит о причинах такого противопоставления. «Поэт, — пишет Сернуда, — почти всегда революционер… революционер, который, как и все люди, лишен свободы. Однако, в отличие от них, он не может смириться с таким положением и потому неустанно бьется о стены своей тюрьмы».

Бунтарство Сернуды проявляется и в отношении к религии: он защищает мирские наслаждения, противопоставляя их сухому пуританству испанского общества того времени. Никогда не любил я распитых, печальных богов, Оскорбляющих эту цветущую землю, Что дает тебе жизнь, а затем отнимает. («Андалусскому мальчику»)

С годами его примитивное эпикурейство перерождается в неизбывную экзистенциальную тоску, близкую к той, которую испытывал Унамуно, но почти всегда, однако, отмеченную тягой к красоте молодости и глубоким убеждением в необходимости сохранения человеческого достоинства, благородства, что, как это ни парадоксально, придает ему некоторое сходство со стоиками.

О боже! Ты, что создал нас для смерти, Зачем ты дал нам это к вечности стремленье, Всегда томящее поэта?.. Но нет тебя. Ведь ты — всего лишь имя, Которое присвоил человек бессилию и страху… Таков уж человек. И потому — учись и прекрати Взывать к бессмертным и глухим богам, Твоей молитвою живущим и гибнущим в твоем неверье. («Apologia pro vita sua»

Иногда же, с присущей ему двойственностью, делающей его творчество богаче и глубже, Сернуда как будто бы верит в посмертную славу поэта и видит в смерти желанное убежище от нападок и пренебрежения соотечественников:



7 из 18