— Заговорщик должен плакать шепотом, — назидательно сказал я ему.

— Он голоден. Передай его мне.

Я передал Анналии плачущего ребенка, она подняла кофту и поднесла ко рту грудь. Маленькие губки тут же обжали сосок, ручонки ухватились за белую чашу, и он жадно засосал.

— Ребенок проголодался, Ивен.

— Он — сын своего отца. Знает, что у тебя самое вкусное.

— Точно.

— Ты получала деньги, которые я посылал?

— Да. Ты посылал слишком много. Лишние я отдавала МРО.

— Лучше бы ты оставила их у себя. Для ребенка.

— Я оставила достаточно, — Тодор потерял грудь, но она чуть повернула его так, чтобы губы вновь нашли сосок. — Я так счастлива, что ты помнишь о нем, заботишься. Не смела и мечтать, что ты приедешь в Македонию, чтобы посмотреть на него.

— Я сожалею, что не смог приехать раньше.

— И хорошо, что ты подождал. При рождении он был такой красный, такой сморщенный! Тебе бы он не понравился.

— Я бы все равно его любил.

Я подошел к очагу, пошевелил поленья. Вернулся на прежнее место. Анналия переложила Тодора к другой груди. Он захныкал, но потом его рот нашел то, что требовалось. Я наблюдал за его глазами. По мере наполнения желудка они медленно закрывались, потом разом раскрылись, опять закрылись, но он продолжал сосать с прежней энергией.

Наконец, высосал все, что мог, и Анналия отнесла его на соломенный матрасик, который лежал слева от очага. Осторожно уложила, накрыла двумя вязаными одеялами. Глаз он больше не раскрывал. Она вернулась ко мне, села рядом.

— Хороший мальчик. Теперь он будет долго спать.

— Спит хорошо?

— Как молодой барашек.

— Рад это слышать, — собственно, по-другому и быть не могло: осколок снаряда не мог вызвать генетических изменений. Но меня все равно порадовало известие о том, что бессонница отца не передалась сыну.

— Ивен? Ты надолго?