— На несколько дней и ночей.

— Потом вернешься в Америку?

Я покачал головой.

— Не сразу. У меня дела на севере.

— В Белграде?

— Дальше.

— Мне бы хотелось, чтобы ты побыл подольше, Ивен.

Я вытянулся на земляном полу. Она улеглась вплотную ко мне. По одной я расстегнул все пуговички толстой кофты, обхватил ладонями груди.

— Видишь, что он с ними сделал? Они пусты.

— Они прекрасны, любовь моя. Моя маленькая птичка.

— А-а-а...

Мы лежали бок о бок, обняв друг друга. Ее дыхание было теплым и сладким. Мои руки играли ее грудями, она засмеялась и сказала, что знает, почему Тодор сосет с таким удовольствием.

— Он пошел в своего отца.

— Я тебе так и сказал.

— Ах, Ивен...

Не спеша, прерываясь на ласки и поцелуи, мы разделись под мерцающим огнем. Я провел рукой по ее животу, упругим бедрам.

— У тебя есть другие женщины?

— Не так чтобы много.

— А дети?

— Нет.

— Тодор — твой единственный ребенок?

— Да.

Она удовлетворенно вздохнула. Мы поцеловались и прижались друг к другу. А потом она потянула меня на свой матрац, лежавший по другую сторону очага.

— Тодору нужны братья.

— Это правда.

— И прошло уже полгода после его рождения. Пора.

— Да, конечно. А если будет девочка?

— Дочь? — она задумалась, пока я гладил ее пышное тело. — Но это очень хорошо, если у мальчика есть сестры. А ты еще вернешься, Ивен, так что будет время и для сыновей.

— Для Македонии.

— Для Македонии, — согласилась она. — И для меня.

Я еще поласкал ее, мы поцеловались, потом у нее иссякли слова, а у меня — мысли. Ее бедра разошлись, руки и ноги сжали меня, и матрац заскрипел под нашей страстью. Я забыл о латышах, колумбийцах и толстячке из Вашингтона. Я даже забыл о моем спящем сыне, поскольку один раз даже громко вскрикнул от страсти, но Анналия тут же одернула меня.