- Что невесел, Губчека? - спросил, подмигивая, легендарный майор. - Шире шаг, маэстро, сейчас мы тебя угощать будем!

Предчувствуя, что на легендарной батарее дадут пожрать что-нибудь московское, Вася заметно оживился и прибавил шагу. Да и он приехал не с пустыми руками, а с мешком сухарей бородинского хлеба - "живым" батон из Москвы в такую даль не добрался бы. Кроме т ого, Вася привез с собой банку тихоокеанской селедки.

Водка у Трушечкина была своя. И не какая-нибудь "ссаки", а самая что ни есть "Московская". Предстоял, одним словом, натуральный пир.

Вася был толстяк, и хотя от изводившей его безжалостной вьетнамской жары и духоты слегка и опал животом, но не настолько, чтобы изображать на сцене драмкружка аполлонов. - Люблю повеселиться Особенно пожрать Двумя-тремя батонами В зубах поковырять,

бойко продекламировал Вася.

Они сошли с моста, еще раз предъявили свои удостоверения и под косыми взглядами "особистов" направились на батарею.

Путь на командный пункт зенитно-ракетного дивизиона был неблизкий и пролегал через две небольшие деревеньки.

Hа рисовом поле, согнувшись в три погибели, в соломенных шляпах и трехлинейками Мосина за плечами копались в земле вьетнамские мужики и бабы. Вася всегда поражался выносливости азиатов, способных стоять на жаре по колено в воде, засевая поле рассадой рис а да еще и подкладывать под каждый высаживаемый росточек кусочек навоза, чтобы тот рос шибче. - Давай-давай, Губчека, пошевеливайся! - торопил Васю Трушечкин.

(Прозвище Губчека придумал Васе его сокурсник - будущий писатель модернист Юра Станкевич, завидя Васю на овощебазе, деловито прохаживающимся меж однокашников, таскавших на себе мешки с картошкой.

Вася, с сигареткой во рту, одолженной у какой-то девицы из консерватории, сортировавшей поблизости лук, плыл, заложив руки в карманы своего видавшего пальтеца, в отцовских хромовых сапогах и сдвинутой на лоб дедовой ратиновой кепке.