– Про охоту разговора с ним не было? – снова задал вопрос Слава.

– Хвалился Василь Василич, что на утренней зорьке с лету двух кряковых селезней срезал, – ответил Кеша.

– Об убийстве Гусянова не рассказывали ему?

Друзья растерянно переглянулись. Упадышев будто удивился:

– Чо, нельзя было об этом говорить?

– Можно. Я спрашиваю: рассказывали или нет?

– Хотели подробно рассказать, но Ефим Одинека нас одернул: «Не поганьте своим гнусным сообщением мое юбилейное торжество. Собаке – собачья смерть».

– Что это кузнец так нелюбезно отозвался о погибшем?

– А в Раздольном Володьку никто не любил. Тут кому ни скажи о его смерти, все в один голос заявят: «Жил, фулиган, грешно и подох смешно».

Из распахнутого оконца избушки выглянула смуглая молодая женщина с утомленным лицом. Глядя на обернувшегося к ней Упадышева, хмуро спросила:

– Ты, балабон, не забыл, что завтра у меня день рождения?

– Ну и что? – вроде не понял Кеша.

– Надо бы заколоть кабанчика.

– А он-то причем?

– При том, пень придурочный, что в доме мяса ни кусочка нет! – вспылила женщина.

– Так бы прямо и сказала. Чего в амбицию-то лезть? – обиделся Кеша. – Тебя, Людка, послушать, одна ты – дерево, остальные – пни.

– Кто ж вы есть, алкаши?!

– Кто, кто… Люди!

– Надо же! Люди… хрен на блюде!..

В избе тягуче закатился в плаче, похоже, грудной ребенок. Женщина тут же кинулась его успокаивать. Упадышев вздохнул:

– Не выспалась баба. Опять Колька всю ночь верещал. Очень неудачный пацан получился. Ни днем, ни ночью от его визга покоя нет. И прожорливый к тому же. Кроме Людкиного молока, еще по три четушки коровьего засасывает ежедневно.

– Это у него нервы слабые, – тоном знатока сказал Замотаев. – Попробуй водкой лечить. Чайную ложку – на четок молока. Перед употреблением взбалтывать. Меня самого в малолетстве, маманя рассказывала, только таким способом избавили от крика и бессонницы.