- Ну, - согласилась Пашка. - Я буду громче петь, когда она пойдет. А ты зачем ее убил?

- Не твое дело! Убил, стало быть, так надо. Я ее до смерти хотел зашибить. И еще зашибу! Думаешь, что?!

Глаза у Пашки округлились. Она испуганно отодвинулась от окна и с придыхом произнесла, схватившись за "брошку":

- Засибес?

- Зашибу!

- Насовсем?

- Насовсем!

- Ой!

- Вот тебе и ой! Сторожи давай и не вздумай сказать, что я здесь был, а то у меня запросто... - Что "запросто", Илька не разъяснил, но по его виду Пашка заключила, что слово это ничего доброго не предвещает.

Она покорно запела все тем же тоненьким, исстрадавшимся голоском.

Илька раздвинул горшки с цветами и шмыгнул с завалинки на окно, с окна на сундук. Митька смолк и вытянул шею, а когда опознал брата, с ликованием закричал, протягивая руки: "Ия!" Но Илька настроился в беседе с Пашкой воинственно и не склонен был предаваться нежным родственным чувствам. Он мимоходом поднес кулак к сопливому носу Митьки и поинтересовался:

- Нюхал?

Митька и тому рад. Ухватился за кулак, потянул его в рот. Илька даже растерялся. А когда опомнился, выдернул руку, вытер ее о штаны.

- Не цапай! Больно зацапал! Отводился я с тобой! Хватит! Я теперь... Кто он теперь, Илька сразу определить не мог, но, во всяком случае, он уже не тот закабаленный человек, который - водись да водись и поиграть некогда. Нет, друг любезный, шалишь! Пусть теперь сама мачеха ночью попрыгает! Да! А у Ильки - дела!

Он с торопливостью вора шарил в ларе, в сундуке, в кладовке. Мешок на гвоздике, в нем две булки хлеба, соль в узелке и тут же ножик, сахар в мешочке. Ровно кто приготовил все это.

- Что еще? Да, удочки. - Илька выдвинул столешницу - крючки, нитки здесь.

Теперь обуться бы ему во что? Надеть разве мачехины сапоги? Не стоит. Ну ее! Сапоги одни. Надо мачехе по ягоды ходить, в огород, на речку, туда-сюда. Не стоит.