— Спасибо, — я чмокнул ее в щеку и увидел, как глаза ее удивленно расширились.

Пятая палата была светлая, просторная, с пластиковыми окнами. Там на тумбочке стояла видеодвойка, висели занавесочки в цветочках, урчал холодильник. М-да, за такое немало надо отстегнуть.

Они действительно были там. И меньше всего походили на людей, измученных воспалением легких и исколотых пенициллином.

Во главе стола сидел самый здоровый — туша широкоплечая, волосатая, наголо стриженная, с довольной жизнью и собой физией. Двое других устроились по обе его руки. Один тоже крупный, толстый грузин. Другой — маленький, тощий русский. Все жрали арбуз. На столе стояла бутылка с виски. Виски с арбузом — где вас манерам учили?

Интересно, что арбуз Реваз резал серебряным ножом. С позолотой. «Не то на серебре, на золоте едал…» Красивый такой нож. Фаберже нож. Прямо такой, как из пропылесосенной недоброжелателями квартиры коллекционера Марата Гольдштайна.

— Здорово, болезные, — в физкультпривете взмыли мои руки.

Реваз посмотрел. на меня не испуганно, а с досадой, как на попавшую в пиво муху. Я таких типов знал. Такие ничего и никого не боятся.

— Вам кого? — теми же словами, что и медсестра, обратился ко мне Реваз.

— Что, Реваз, не узнал московскую милицию? — спросил я.

— Э, ошиблись. Я Отари Гогитошвили, — сказал он и полез в пиджак за паспортом.

— Хва придуриваться. Что, Реваз, ножик с квартиры на Смоленской прихватил?

Тут они и бросились напролом. Пузатый швырнул в меня бутылкой с виски, как метали бутылки с горючей смесью во вражеские танки. Промахнулся. И я припечатал его морду башмаком. Впрочем, такая морда намного хуже от этого не станет.

Тощий не хотел ничего. Его ненароком снесло со стула, когда я проходил мимо, и он забился под кровать. Женька на него заорал грозно:

— Вылазь, гниль!

Мне же было не до них всех. Реваз на моих глазах легко выпорхнул в окошко, как синица из распахнутой клетки. Я устремился за ним.