— Милиция, — я показал удостоверение. — Третья терапия?

— Вон, красный корпус. На втором этаже.

— Благодарю за службу, — сказал я.

Мы прошли через просторный пустой холл, где в окошко принимали передачи и давали справки, на лестницу. Зеленые стены тут были исписаны непристойными словами, телефон-автомат, висящий косо, был как будто изгрызен, но работал — по нему говорила миловидная девушка. На ступенях сидели на корточках бомжи.

На первом этаже была известная на всю столицу первая терапия, куда свозили на подлечивание и освидетельствование бродяг со всей Москвы. Как только они уживались тут с добропорядочными пациентами? Двое небритых доходяг, сидевшие у батареи и тупо о чем-то беседовавшие, были пьяны в дымину. Один зачем-то попытался уцепить меня рукой за брючину, как тянущийся из могилы вурдалак. Получив пинок, с уважением отвалил.

— Мразь какая, — покачал я головой.

Мы прошли на второй этаж.

Я толкнул дверь на тугой пружине. И уткнулся в молоденькую медсестру в хрустящем халате и колпачке, будто специально созданную природой, чтобы соблазнять больных.

— Вам кого? — сурово нахмурилась она.

— Если я скажу, что тебя, поверишь? — спросил я.

— Что надо? — нервно воскликнула она. — Вы к кому?

— Мы — заезжие врачи, — сказал я, отодвигая ее. — Операцию тут кое-кому хотим сделать.

— Что?

— Милиция! Где этот орел? — Я ткнул ей в лицо фотографию Реваза Большого.

— Не знаю… — врала она неубедительна, глаза бегали воровато.

— Девушка, не лги милиции, — напутственно произнес д — Где этот инвалид?

— В пятой палате, — сказала медсестричка поспешно.

— С друзьями?

— Да. Они с воспалением легких.

— Чахоточники, — кивнул, я. — Доходяги. Лагеря вымотали… Сколько их там?

— Трое. Четвертого с утра не видела.

— И больше никого там?

— Нет.