И ведь не успокоился: вцепился и дальше в "прозаика № 2", полемизировал яростно, дотошно... а по либеральным временам и псевдоним раскрыл, и назвал открыто, и, главное, доводы своего противника, Василия Аксенова, опубликовавшего в журнале "Континент" отповедь Конецкому, - до строчечки воспроизвел Конецкий в своем ответе и в свою очередь ответил сам, да как... Боюсь, что по степени уязвленности противники стоили друг друга; их полемическая изобретательность сделала их переписку весьма увлекательным чтением. Только честно скажу, что причина ее увлекательности для меня вовсе не вопрос: кто прав? Оба они "попеременно правы", поскольку оба оспаривают друг у друга "право на Россию", что и выдает в обоих типично русский синдром. Это - само собой, и даже греет меня с двух сторон. Но загадка, которую я с увлечением разгадываю, читая эту полемику, и прежде всего - литературные очерки Конецкого (не только спор его с Аксеновым, но вообще весь его "фронт" в тогдашней словесной войне, включая сюда и "бой за Некрасова"), - это загадка неравной страсти по отношению к противникам.

Поразительно, но к "далеким" своим "деревенским" оппонентам Конецкий снисходителен, а к "близким" - непримирим до бешенства. Это бешенство, которое Конецкий испытывает к "модернистам", "левакам" и "либералам", - род обманувшейся любви. К "деревенщикам" - холодноватое уважение. А тут ярость. Близко. Свое. И знаете, что задевает? Малейший намек на мнимую свободу, на иллюзию независимости, за которым так и чудится Конецкому стремление угодить моде. О Вознесенском пишет: "Не терплю подхалимажа перед читателем, особенно юным". Тут не уважение, нет. Тут ревность, задетость. Я не сказал бы, что разделяю чувства Конецкого, вернее, степень его чувств. Но я его понимаю.