— Сюда пришел в январе тридцать третьего. Пешком шел аж от самого Старого Оскола. Темнело уже, поземка мела злая. Вижу — далеко в темноте огонь вспыхнул. Я его увидел с того места, где сейчас Лебединский карьер. Это лампочки зажглись на первом копре, на деревянном, стоял он на месте того, который вы за окном видите. Так я на свет шел, шел и вышел прямо к копру. Гляжу — а тут уже наши донбассовские ребята, вот какая вещь.

Опять мигает светлячок на пульте.

— Малыгин. С праздником! Спасибо! Семь машин? Бедная руда? Прекращайте возить. А геофизические анализы? Так. Алло, Южная! Остановите вывозку со склада. У вас в руде меньше пятидесяти семи процентов железа. Товарищ Козлов, обратите внимание на усреднение.

— Да, встретил, значит, своих ребят. Тут тогда всего три жилых дома было, два для семейных, одно холостяцкое общежитие. Ну, мы принялись наши, донбассовские порядки наводить. Требуем довести план до каждого забоя, чтобы, значит, никакой обезлички. «Даешь, говорим, борьбу за выполнение норм!» А это не просто было, ой не просто! Вместо отбойного молотка — кайло. Меня назначили бригадиром. Выдвинули мы свой встречный план. Добились отбойных молотков — немецкие, и такие, проклятущие, тяжелые, по семьдесят три кило! Начали соревнование — кто победит, тому поднимать первую бадью руды. Ну, я уже рассказывал, как у нас получилось. А к тому времени моя бригада с нищенской малосильной лебедкой поднимала в смену уже шестьдесят бадей породы. Такого туг раньше и не слыхивали. А харч, дело прошлое, был, ну никуда…

Пока Алексей Григорьевич начинает очередные переговоры с карьерами, добиваясь выдачи руды с требуемым содержанием железа, я перечитываю выписанное из книги о КМА письмо академика Губкина по поводу аварии на шахте. Это было уже в 1936 году. Ворвался плывун, хлынула вода, затопило ствол. «В упорной борьбе со стихией величайшая заслуга принадлежит коллективу рабочих шахты № 1, из которых тт.