Алексей Григорьевич вскакивает, тянет меня к окну, за которым совсем близко поднимается копер над шахтой.

— Вот, значит, шахта, вот электростанция, а рядом стоял быткомбинат с баней и одноэтажный этакий деревянный дом управления. День, помню, выдался холодный, дождище хлещет. Как только Губкин из дома вышел с главным инженером, нам дали сигнал выдать бадью. Вся бригада была наверху, в шахте один человек остался, чтобы проследить за подъемом. Когда Губкин Иван Михайлович в копер шагнул, бадья уже стояла на лядах. Тут мы всей бригадой на нее навалились плечом, опрокинули, высыпали руду к его ногам. Губкин был в спецовке, собирался, видать, сразу в шахту спуститься. И вот что я вам скажу: на нас он сначала ноль внимания, а с этакой понимаете ли, жадностью накинулся на руду. Присел, перебирает, куском о кусок стучит. Видим — просиял, заулыбался — и к нам. Тут уж всем до единого руки пожал. Крепко так, но молча. Главный инженер ему говорит: вот, мол, бригада такого-то, она и в соревновании победитель, и первую руду добыла. А Губкин только головой кивает да улыбается. Я так думаю, что взволнован был он очень, вот какое дело. Потом в шахту спустился, все осмотрел, взял кайло, подолбил, значит, тут и там. А митинг торжественный был уже под Первое мая, в столовой. Только Губкин у нас не остался, поспешил в Москву с докладом. Торжества были без него. Мне знамя вручили, чтобы, значит, я его лично над копром водрузил, слесарь наш Зюганов мне помог — помню, ветрище был ой-ой!

Малыгину за шестьдесят. На шахты в Донбасс сбежал из деревни «потаись от матери»: та была против. Сначала околачивался на бирже труда, голодал. После приняли сортировщиком угля. Тянуло к проходчикам. Добился своего. Ходил в вечернюю школу, потом на курсы горных мастеров. Но эта работа его не увлекла: наряды, рапорта… Так проходчиком и остался. В конце 1932 года в Донбассе из-за недостатка крепежа остановили несколько стволов. Тогда-то Малыгин и услышал впервые о КМА.