За окнами диспетчерской хохот, возгласы: рабочие парни идут мимо к центру города, на гуляние в парк. Пусто в управлении комбината. Радио разносит праздничную московскую передачу. А диспетчер — на посту, передает распоряжения, записывает, кого-то поздравляет, кого-то поправляет, заносит последние данные в графы сводки, беспокоится, что долго нет машины, которая увезла музыкантов и где-то застряла. Время уже к обеду, всюду накрыты праздничные столы. Не тоскливо ли Алексею Григорьевичу сидеть тут целую смену? Ведь отработал же свое с лихвой.

Малыгин вздохнул, сердито постучал пальцами по столу:

— Говорят: «Чего тебе не хватает? Пенсия у тебя — дай бог, горняцкая. Разводи сад, рыбалкой побалуйся». А я говорю: в чем тогда у меня смысл жизни будет? Ведь я всю жизнь в работе. Только на войну перерыв был. Начал подле Смоленска, в артиллерийском полку, дважды выходил из окружения. Первый раз ранили меня в боях под Москвой. Воевал и в наших местах, на Курской дуге. Отсюда дошагал до Польши, участвовал в ее освобождении, там был ранен вторично. Вернулся на КМА инвалидом войны. Вот так…

Он покачал головой, задумался. Вспыхнул глазок на пульте.

— Диспетчер Малыгин. Привет, Иван Тихонович. Десять и четыре, семь и три. Железнодорожники? Нормально. Тоже нормально. Спасибо. И вам счастливого праздника.

Аномалии и закономерности

КМА. Даже людям старшего поколения три эти буквы знакомы со школьных лет.

Временами они мелькали в заголовках на первых страницах газет. Строки Маяковского, которые напомнил диктор на демонстрации в Губкине — это ведь еще 1923 год. А некоторое время спустя сообщения о КМА переместились в петит хроникальных заметок.