- Брехня! - прервала Аня.

Вера сжала ее руку и повторила:

- Брехня.

Однако ее волновало другое, чего она не сказала Ане и о чем решила до поры до времени молчать. "Раз фашисты взяли Барвенково и Изюм и форсировали Оскол, - думала Вера, - значит, они наступают на Ворошиловград... Так же они могут наступать на Москву. Что все это значит?.."

- А как под Харьковом? - прервала ее думы Аня.

- Под Харьковом наши приостановили наступление... Но, кажется, отходят (она наверняка знала, что отходят). Теперь, - продолжала с горечью Вера, предатели и их прихвостни поднимут головы, маловеры качнутся в их сторону, и вся эта орава обрушится на честных людей. Староста и вислогубый открыто разделаются с любым, кто у них на подозрении. Вот что страшно, Маша... Эх, если бы мы не были связаны по рукам и ногам нашим делом!..

Вера прильнула к Ане, а в ее мозгу одна за другой неслись тревожные мысли: "Что делать? Чем ответить обер-фельдфебелю на то, что он заставил их работать на кухне своего батальона? Как быть с Лидой, предложившей ей "сыпануть в котел фашистам какой-нибудь отравы"?"

Аня, как бы читая эти мысли, прошептала:

- Крепись, Настя. Крепись, дорогая! Будет и на нашей улице праздник.

Невеселыми возвращались домой.

На востоке раскатились далекие взрывы, и на Веру нахлынули думы об отце. С того времени, как они расстались, о нем ничего не было слышно. В народе болтали, будто немецкое радио сообщило, что какая-то дивизия большевиков прорвалась через Варшавское шоссе на Фомино и Зайцеву гору и что на выручку к ней двинулись еще четыре дивизии, но немцами они были остановлены, а дивизия окружена и полностью уничтожена...

* * *

- Девки, вставайте! На работу пора, полуношницы! - Устинья из печи вытащила чадившую сковородку и сбросила с нее в глиняную чашку картофельные оладьи. - Ешьте, пока горячие.