Чагин выхлопотал визу для Нины и посмеивался:

- Редкий случай: сначала свадебное путешествие, а уж потом - и сама свадьба.

- Мы все тогда даже не представляли, чем это путешествие окончится...

В дороге у Нины начался острый приступ аппендицита, в Варшаве ее сняли с поезда и увезли в клинику. Я, конечно, задерживаться не мог и уже в Генуе получил от Нины письмо, что операция прошла успешно и она чувствует себя хорошо.

Признаться, от симпозиума мы ожидали большего. Тень второй мировой войны уже висела над Европой, и многие крупные ученые предпочитали свои работы не обнародовать.

Вскоре мы стали собираться домой. Поздно вечером нас проводили в аэропорт. Перед вылетом нас пригласили в служебную комнату аэропорта: началась проверка документов. Когда мы вышли, самолета уже не было. Нам указали на другой, объяснив, что наш оказался неисправным.

Я думал о Нине, о нашей встрече. Чагин дремал, откинувшись в кресле. Вскоре под рев моторов задремал и я.

Наконец мы приземлились. Молча вышли из самолета, спустились по трапу. Первое, что бросилось в глаза - слово "Берлин" на здании аэропорта. "Как же так, - подумал я, - посадка должна быть в Варшаве, причем тут Берлин?" Но в это время меня и профессора схватили какие-то люди и втолкнули в легковую машину.

- Когда это случилось?

- Осенью тридцать восьмого.

Иван Романович плеснул в стакан черной, как деготь, заварки и включил самовар.

- Сейчас подогреется. Да... Так вот, вместо Варшавы мы очутились в Берлине, в машине да еще под охраной. Наши протесты и вопросы были гласом вопиющего в пустыне. Машина неслась по незнакомым улицам. Затем остановилась. Нас снова взяли под руки и ввели в темный коридор какого-то здания. Тут я почувствовал, что меня и Чагина разъединили. Кричать, сопротивляться не было смысла. Портфель с докладом давно отобрали.