Я вам прямо сказал — хапуга! Ничего святого нет у человека! Он и из института потому ушел, что за длинным рублем погнался! Не секрет, что институт испытывает определенные финансовые трудности, некоторые направления пришлось временно сократить, а наш Медник уходит! И куда он уходит, разрешите полюбопытствовать? А он в абортарий идет, на передний край капиталистического производства. Два пальца, понимаете ли, в бабу сунул, пятьдесят баксов в кармане. И не говорите мне, что он с директором во взглядах не сошелся. Раньше он с ним прекрасно сходился…

Пинхасик вдруг замолчал. Брови его сошлись в печальный недоумевающий уголок.

— Впрочем, — неловко буркнул он, — вам это будет неинтересно. Вам ведь, молодой человек, убийц надо искать? Вот и ищите, а я вам в этом деле ничем помочь не могу.

— Михаил Соломонович, — ласково сказал Примус. — А ведь вы его сильно не любите, очень сильно. Так сильно…

— Что готов сам его убить? — закончил Пинхасик. — Увольте меня от ваших подозрений. Погодите! Вы официально это говорите? Я ведь и в суд подать могу!

— Избави Бог, Михаил Соломонович, — поднял руки Примус. — У меня времени нет по судам ходить. Я это к тому, что вы тоже о покойнике не слишком лицеприятно высказываетесь. Правда, Медник вас в суд уже не потянет.

Любителем латыни оказался сотрудник института Иван Николаевич Ровный.

Надо сказать, что фамилию он свою оправдывал — напоминал круглый ртутно-упругий шарик, полный энергии и стремления куда-то бежать. Он, и сидя на стуле, поминутно шаркал ногами и озирался на дверь. Совсем не под стать поведению у него была речь — тягучая, медлительная, акцентированная, словно Ровный пытался разжевать каждый звук.

— Что я могу сказать? Талантливый человек Илья Николаевич… был, — поправился Ровный. — Порой он такие идеи выдвигал, два института нужно было, чтобы его мысли освоить. Только откуда второй институт взять, тут и первый уже на ладан дышит.