Одолев полторы главы, я пришел в странно возбужденное состояние. На меня нашел первый приступ серьезной болезни, которую я именую писательским безумием. Самый тяжкий ее симптом — это непреодолимое желание поведать кому-нибудь о великом романе, который вы пишете.
На следующий день я остановил на перемене первого же приятеля по классу и сказал ему:
— Послушай, какую книгу я пишу!
— Что? — переспросил он без энтузиазма.
— Нет, ты послушай, — взволнованно повторил я и начал рассказывать, употребляя те же восхитительные слова, какие занес на бумагу, ибо, естественно, они неизгладимо запечатлелись в моем гудящем мозгу. Мало-помалу у него пробудился интерес, достигший пика к тому моменту, когда действие прервалось и я вынужден был остановиться.
— А дальше? — спросил он.
— Пока не знаю, — признался я.
Он схватил меня за руку.
— Чур, я первый читаю книжку после того, как ты ее закончишь, договорились? Никому другому не давай!
— Договорились, — сказал я смущенно и побрел прочь. В груди моей бушевали страсти. Он явно не расслышал, что я сам пишу эту книгу. Он подумал, будто я читаю книгу, написанную настоящим писателем, и она так захватила его, что он захотел ее почитать.
Именно тогда я и почувствовал себя писателем. В конце концов, я заинтересовал возможного читателя, а о том, что требуются и другие качества, я не подозревал. Позже я ни разу не усомнился в своих писательских способностях, и когда я прервал «Гринвиллских приятелей» — кажется, после восьмой главы, — я сделал это только потому, что принялся за что-то другое.