С каждым метром продвижения к центру звуки боя становились сильнее и ниже. Казалось, гудел огромный барабан. Лица людей обострились и отвердели, я видел крепко сжатые челюсти, ямы запавших щек, бугристо-угловатые желваки, резкие и грубые морщины.

*  *  *

Ближе к полудню над улицей засвистел ветерок. Кроны деревьев зашелестели. Захлопали створки окон, по небу белыми хлопьями пошли облака, вновь горьковато запахло липой. (100)

Как будто стало легче дышать.

Вдруг ветер стих, и тонкой, зигзагообразной линией через все небо сверкнула молния, с сухим орудийным треском побежал гром. Он мощным залпом ударил по городу.

Забушевала гроза. Апрельская, первая, она вымывала клочья бумаг и тряпок, маленькими штопорами закручивала воду у решеток канализации, грохотала по растерзанной жести крыш.

Над танками повисла завеса дождевых струй. Она размыла контуры всех предметов; шумы боя зазвучали глуше, словно бы издалека.

Дождь, быстро нарастая, превратился в сумасшедше скачущий ливень. Он проносился, тяжело барабаня по нагретой броне. Соприкасаясь с ней, вода испарялась. Казалось, танки парят, словно старые паровозы...

Спустя время туча стала расслаиваться, она на глазах светлела.

Так же внезапно, как начался, дождь прекратился, из низких облаков к земле прорвались косые столбы солнечного света.

В один миг все преобразилось. Ожили даже уродливые глыбы берлинских развалин. Дождь смыл гарь, теперь в воздухе царствовал аромат освеженных деревьев. Беспорядочные нагромождения дымящихся мокрым чадом угрюмых каменных развалин стали какими-то живописными, чуть ли не привлекательными.

А солнце дробилось в лужах, слепило глаза, цветными зайчиками плясало по кирпичным разломам, порой так сверкало, что заставляло щуриться атакующих солдат-автоматчиков.

На разбитой берлинской улице этот весенний дождь, эти солнечные блики...