- В доброе мирное время для того, чтобы выздороветь как следует, вам бы полагалось пролежать месяца два. Затем поехать на месяц в Одессу полечиться грязями. Но, увы, такая поездка сейчас невозможна. Стало быть, выход один. Надо поскорее снимать гипс с вашей ноги. Полагаю, через месяц мы это сделаем. Только зачем вы торопитесь? Неужели для того, чтобы как можно скорее опять подставить свою ногу под огонь зениток и "мессершмиттов?"

- Только для этого, - мягко улыбнулся Нырко, и черные глаза его под широкими бровями сразу потеплели. - Иначе мы никогда не отбросим врага от Одессы и мне не придется долечиваться грязями.

Главный хирург присел на стул и похлопал по своим коленям широкими ладонями.

- Вот как! - басовито расхохотался он. - Люблю летчиков за веселый нрав. Считайте, что я за вас. Будем надеяться на то, что из списков полка вас исключать до возвращения не будут. - Он немножко помолчал, плотно стиснул полные губы и неожиданно закончил, как отрубил: - В строй вы, бесспорно, вернетесь, даю вам голову на отсечение. А вот будете летать или нет, это вопрос, как говорится, уже другой категории. Все-таки двадцать три осколка, задет нерв, повреждена кость.

Пусть незначительно, но повреждена. Не знаю, дорогой потомок запорожцев, честное слово, пе знаю.

- Послушайте, Андрей Иванович, - с нарастающей злостью заговорил Нырко, каменная фигура хирурга внезапно показалась ему надменной, а его басовитый голос снисходительным. - Вы заблуждаетесь. Я вам не нищпй, вымаливающий подаяние. Я не прошу, а требую.

Знаете, в чем заключается моя обязанность летчикаистребителя?

- Просветите, - пожал плечами Коваленко и снова певнул.

- В том, чтобы с каждым проведенным воздушным боем сокращать на какое-то количество единиц самолетный парк Геринга и его кадры.

- Допустим.

- А знаете, в чем ваша обязанность хирурга военного госпиталя?

- Очевидно, нет, - снова захлебнулся Коваленко хриплым смехом.