Было что-то особенное в этом черноглазом молодом парне, чего он, главный хирург, не замечал в других, хотя за свою жизнь повидал сотни людей, в судьбу которых ему приходилось вмешиваться. С теми все было проще и яснее. Выслушав его прямые доводы, больные либо впадали в уныние, либо по нескольку раз переспрашивали о своей судьбе, в надежде, что хирург как-то смягчит сказанное накануне, произнесет слова совсем противоположные тем, что говорит сначала. А этот не заглядывал ему в глаза. Он разгневанно требовал, и только. И в душе у Андрея Ивановича пробудился какой-то новый голос, шевельнулось далекое, ещё неосознанное чувство уважения к этому крепко сложенному, искалеченному войной человеку, горько подумалось: "Черт побери! Режу, режу, в тело человеческое заглядываю, а в душу хоть когда бы!" И ему, хирургу,

у которого редко находились для пациентов ласковые слова, захотелось утешить раненого. Он молча прошелся по маленькой палате, остановился у полураскрытого окна и, глядя на прорубленную в редколесье асфальтовую въездную дорогу, сказал:

- Слушай, Федор... по-моему, Федор Васильевич?

- Федор Васильевич, - подтвердил с усмешкой Нырко, - по всему видно, в мои анкетные данные вы заглядывали.

- Положено, - буркнул Коваленко. - Но ты слушай. Знаешь, с какой поры появилась у меня эга несносная привычка говорить пациенту любую правду? С того дня, когда я потерял единственного сына. Это было давно, когда я ещё кончал медицинский Жорке было восемь, и он заболел дифтеритом. Я бегал по Москве как угорелый, призывал самых выдающихся светил, но они скрывали от меня - отца - правду, заставляли жить в мире надежд и иллюзий, уверяли, что ребенок выживет, а он умер на моих руках. И я поклялся тогда, что если стану хоть когда-нибудь настоящим хирургом, всегда буду говорить больным и их родственникам одну только правду. А теперь о тебе. - Он хмуро провел ладонью по колючей щеке. - Врать не намерен. Пока раны не заживут, трудно говорить, будешь летать или нет, дорогой Федор Васильевич. Вот есть у тебя где-то дом, жена, дети.