- Еще не успел нажить, - грустно вздохнул раненый, - только старики.

- Ах да... двадцать три года... - понимающе закивал Коваленко. Однако дело не только в этом. Идет большая губительная война, и ты на ней пролил кровь. За них, за стариков своих, пролил и за тысячи других людей, о существовании которых даже не догадываешься.

Если обратиться к теории вероятностей, то кто его знает, быть может, тот самый "юнкере", который должен был сбросить бомбы на этот госпиталь, тобою был сбит где-то в окрестностях Вязьмы или Гжатска. Значит, ты и так уже много сделал на этой войне, дорогой товарищ майор.

Так зачем же впадать в пессимизм? Ждать, ждать и ждать, Федор Васильевич. У летчика-истребителя должны быть крепкими нервы. Что же касается ворчливого старика Коваленко, то будьте уверены, он все сделает, чтобы вернуть вас в кабину истребителя.

- Спасибо, Андрей Иванович, - тихо поблагодарил его майор Нырко.

3

Глубокой ночью в госпиталь прибыла очередная партия раненых. В зыбучей полуночной темноте из крытых брезентом ЗИСов санитары выгружали носилки. Работали молча и быстро. Кто-то засветил фонарик, и тотчас же раздался предостерегающий голос:

- Ты что, Рапохин? Очумел разве? Не слышишь, фриц на верхотуре ухает. Фугасочку оттуда в одну тонну скинет - пи от тебя, ни от госпиталя ничего пе останется.

Фонарик погас, а тот же голос, но уже с угасшими нотками возмущеппя, обратился к кому-то из раненых:

- Лейтенант, а лейтенант, тебя что же, под самой Вязьмой ранило? Ну и докатились. Это же вы прямую дорогу на Москву Гитлеру открыли.

- Тебя среди пас не было, защитпик отечества, - зло откликнулся с носилок ранетшй. - Только поэтому и докатились.

Кому-то при разгрузке причинили, очевидно, боль, и молодой стонущий голос разнесся по всей округе. Вскоре все стихло, и майор Нырко заснул.