Лина носком белой туфли чертила песок.

- А финал? - спросила она.

- Двадцать лет семейного счастья и четверо детей - вот тебе и финал. Так что сдавайся!

- Мне что же - рассматривать это как предложение? - засмеялась она.

- Нет, подожди, - встрепенулся старший лейтенант Нырко. - Если уж делать предложение, то только так. - Он перепрыгнул через цементный ободок, окружающий клумбу, и стал бесцеремонно обламывать красные и белые гладиолусы.

- Сумасшедший! - закричала Лина. - Тебя же на гауптвахту посадят.

- Отсижу, - выкрикнул Федор.

- Из санатория выпишут.

- Переживем, Линочка, и это несчастье, тем более что до окончания путевки два дня осталось, - хохотал он, собирая цветы в букет.

- Да постой, ты видишь, к тебе и на салюм деле дез-гурный врач спешит.

Нырко поднял голову и увидел, что от парадного подъезда их корпуса к нему, спотыкаясь, бежит дежурный врач, пожилой Федор Федорович, с которым они шутя всегда именовали друг друга "тезками", - бежит, поправляя спадающее с подслеповатых глаз пенсне.

- Да. Действительно, влип, - пробормотал Нырко. - Вот уж перед кем неудобно, так неудобно. Старый интеллигент!

Еле переводя дыхание, дежурный врач остановился у самой клумбы и, не обращая никакого внимания на побледневшую, растерянную Лину, трясущимися губами пробормотал:

- Федор Васильевич, голубчик, тезка, да как же так!

Нырко стыдливо опустил нарядный букет:

- Федор Федорович, извините... тут случай экстраординарный вышел, вот я и посвоевольничал.

Но врач не обратил никакого внимания на его виноватый оправдывающийся вид.

- Вы про цветы? Да какие уж тут могут быть цветы! Война началась, Федор Васильевич!

Двадцать восьмого июня, на седьмой день войны, когда войска фронта уже отступали на восток, в полку Костромина, перебазировавшемся под Могилев, две трети летчиков были "безлошадными".