А арабы, народ гордый, самоотверженный и амбициозный, сей подтекст ощущают на уровне подсознания! И они отнюдь не склонны подкупаться. Скорее по-восточному хитро попытаются использовать «еврейских дурачков» в «долгих интересах». Вторая группа — евреи, кто хочет арабов попросту надуть, например, умолчав о целях сионистов. Но древний восточный народ не провести европейскими хитростями! Жаботинский в этом убежден. А третья, самая опасная группа, — евреи, искренно не верящие в победу сионизма, желающие хоть как-то просуществовать в этом мире, по выражению Щедрина, «применительно к подлости».

Чем интересны для меня взгляды Жаботинского? Он даёт внятное объяснение диковинному историческому явлению нашего времени: почему мирных сдвигов в отношениях с арабами добивались в Израиле обычно не уступчивые и доброжелательные к противнику дипломаты-политики, а, напротив, — самые жёсткие еврейские радикалы. Потому, возможно, — это лишь моя гипотеза! — что в переговорах с такими деятелями арабы не ощущали «европейского презрения к азиатам», понимали, что перед ними враги, но те, кто не боится, в коленках не ослабнут, однако с уважением отнесутся к упорству и самопожертвованию противника. Знают про его отвагу и учитывают её в своих расчетах, считаются с ней, — хотя, повторяю, не боятся.

* * *

Но не одна только «внешняя политика» (отношения с британцами и арабами), но и внутренний конфликт поделил еврейскую общину Палестины. В 1927 году Жаботинский написал для «Таймса» великолепную статью «Мы, буржуазия». Она практически неизвестна русскому читателю, и заслуга Шмуэля Каца состоит в том, что он её обширно цитирует в книге. Это важнейшая мировоззренческая статья героя:

«Мышление XIX века более не в моде и отправлено в шкаф со старыми тряпками. Слова «либерал» и «демократ» стали ругательными, а идеология свободы оттеснена идеологией полицейского управления (вы, наверно, думаете, что это говорится про Россию? Вовсе не так! — М. Х.)… В Америке нам запрещают пить вино и распространять идеи Дарвина.