Каждый сборник из шести, составляющих "Колымские рассказы", открывает как бы рассказ-камертон, рассказ-символ, задающий звучание книге: бесконечность - снег ("По снегу"), память - смерть - бессмертие ("Прокуратор Иудеи", "Припадок"), искусство - воскресение ("Тропа"), душа тело - истина ("Перчатка")...

Каждый сборник имеет "опорные" рассказы, как называл их Шаламов, завязку, кульминацию, развязку, то возвращающую героя на круги ада ("Тифозный карантин"), то озаряющую его душу мгновением чуда-воскрешения ("Сентенция"), то уводящую его в жизнь-память, жизнь-верность погибшим ("Поезд").

Проза Шаламова - это проза поэта. Ее художественные качества плотность, символичность, многообразный ритм, то обрывающийся, как непрочная нить человеческой жизни, то взрывающийся страстной ритмикой гневной речи, то звучащий эхом тяжкой поступи по земному аду человеческих страданий, то устремляющийся к вечному голубому небу...

"Я тоже считаю себя наследником,- писал Шаламов,- но не гуманной русской литературы XIX века, а наследником модернизма... начала века. Проверка на звук. Многоплановость и символичность..." (Знамя, 1995, No 6, с. 155).

Поэтические по существу, художественные качества шаламовской прозы обращены, естественно, не столько к разуму читателя, сколько к его чувству, к его душе. Хотя, конечно, расшифровка символики прозы, ее философского подтекста, апелляций к теологии, литературе, живописи требует определенной эрудиции читателя.

"Колымские рассказы" настолько потрясают, что не только читатели, но и многие литературоведы не в силах оценить их иначе как историческое свидетельство о трагедии человечества XX века. И в этом - писательское мастерство Шаламова. Автор стремился к тому, чтобы рассказ стал неопровержимым документом, именно для этого он должен был обрести ту совершенную форму, которая позволяет так сильно воздействовать на читателя, так мощно запечатлеть время.