Затем смеялась вся зона, пересказывая очередной эпизод из жизни Бекеты. Он был наполовину еврей, наполовину грек, сидел всегда за кошелек и иной профессии не ведал. Картоха, в отличие от Бекеты, был немногословен, угрюм, говорить красиво не умел и никогда не числился в дипломатах. Шуток он тоже не понимал и поэтому часто бычился, обижаясь по поводу и без. Однако это был надежный блатюк, без какой бы то ни было мании величия. Ему светила пятнашка, но он не унывал, хотя не так давно отметил в камере свой очередной юбилей — сороковник. Я ничего не писал Графу о Картохе, но подумывал над тем, как бы прихватить его с собой. Почему бы и нет, если есть возможность помочь хорошему человеку? Сам он не возражал против побега, но, как и я в свое время, хотел знать детали. О деталях я молчал, имел право не говорить до поры до времени. Впрочем, он только раз заикнулся об этом и больше не спрашивал. Все они знали меня более чем достаточно, и потому обижаться на мое относительное «недоверие» не было никаких оснований. «Значит, так надо» — вот и весь базар.

Я не сказал о Женьке Мамае — впервые встретил такого умного и веселого татарина, к которому привязался всей душой. Он был почти одногодок со мной, однако в душе ему было не больше двадцати пяти. Этот крепыш с узкими татарскими глазками и широким арлекиновским ртом мог заставить смеяться даже покойника. Специалист по картинам и разным музеям, он каким-то непостижимым образом влюблял в себя молоденьких и не очень служительниц музейных учреждений, и те сами выносили ему нужные картины, заменяя их искусными подделками. Разумеется, «работал» он под другими документами, иногда представляясь дальним родственником самого Далай-ламы. Денег для этого хватало. Женьку, как и меня, сдала ментам какая-то стервоза, спавшая сразу с четырьмя любовниками одновременно, один из которых работал в генеральной прокуратуре.