Что касается женщин, то они держались на высоте даже в тюрьме. Не все, но большинство, те, которые не относились к категории шалашовок и шлюх. Я любил здесь бывать, хотя бывал нечасто, раз в двадцать дней, когда следак приходил поинтересоваться, не надумал ли я давать показания. Я валял ваньку, общался с ним минут двадцать — тридцать и шел назад в камеру. Затем он вызывал Графа, и все повторялось. Войдя в блок, я тут же прошвырнулся вдоль дверей, выискивая глазами Юлю. Я познакомился с ней месяц тому, почти договорился, но никак не получалось. Мне уже давно хотелось пообщаться с женщиной, а Юля была баба в самом соку. Тридцать лет, и ни одного аборта, как шутят дамы. Эта пышнотелая блондинка понравилась мне сразу, и я не стал ходить кругами, сказал ей все как есть. «Где?» — спросила она меня тогда и вздохнула. Она сидела на тюрьме уже месяцев девять, но дело и не думали передавать в суд. Истосковалась, видать, по мужику, как и я по женщине. Первая ходка, но не стеснительная. Впереди большой срок, и кто знает, где и когда представится случай сойтись с мужиком. К тому же беременность, если таковая случится, всегда поможет — как в сроке, так и на зоне. Гарантий нет, но бывает и с первого раза. Увы, Юли, к сожалению, не было. Начало неважное, посмотрим, как пойдет со следователем.

Мой следак, сорокапятилетний скромный башкир по фамилии Хакимов, был в самом деле скромен и нищ. Однажды он даже показывал мне свои рваные носки и сетовал на жизнь. Надо сказать, носки произвели на меня должное впечатление и в некоторой мере убедили, что передо мной сидит честный мент. Честный или глупый, быть может трусливый, этого я еще не понял. Говорил он со мной всегда откровенно, немного сочувственно, удивляясь тому, что такой умный человек, как я (таким он меня видел), истаскался по тюрьмам и натворил столько дел.

Я, конечно, ссылался на натуру, примешивал философию и обстоятельства, а в конце добавлял, что люди, желающие себе только спокойствия и благополучия, — всегда рабы, всегда улитки, приняли навязанный сверху порядок вещей и перестали слушать себя. Где-то в глубине души он соглашался со мной, но его гордость не позволяла ему признать себя рабом.