Сидя напротив него с сигаретой в зубах, я совершенно расслабился и уже не думал о «стволе», потому что знал: слово за мной. Какой шмон? Какие неожиданности? Теперь я могу вытворять все, что хочу, и все мои фокусы будут приняты.

— Ну так как? Я не слышу твоего ответа, — напомнил опер и тоже закурил. — Никаких контрактов и договоров, если тебя смущает именно это. Мы не дети, я прекрасно знаю, кто ты…

— Знакомились с личным делом? — спросил я.

— И не только с лагерным. Ни одной объяснительной за все годы. Ни одной подписи на бумагах! Фотографии, правда, имеются. Ты, смотрю, еще тот фрукт, Михеев.

— Заставили. Раз в год, на случай побега, — пояснил я.

— Я в курсе, не объясняй. Итак, чего ты ждешь от меня и как долго провозишься с подельником? Я посажу вас сначала рядом, через камеру, дальше посмотрим. В больнице, конечно, в больнице. — Он достал из ящика блокнот, ручку и приготовился записывать мои замечания и пожелания. Прямо интервью!

«Ну что ж, — подумал я, — раз ты так настаиваешь и торопишь события, я скажу тебе, чего я хочу. Мало не покажется».

Когда мы закончили, опер был потный и красный, он тяжело дышал и, видимо, проклинал меня в душе за назойливость и скрупулезность, с какой я принялся за дело. Я отнял у него час сорок времени, но он надеялся, что они чего-то стоят. Мы договорились, когда именно меня переведут на больничку — в час тридцать дня. Я мог полностью обезопасить и Графа, то есть дать ему возможность заехать в лазарет с «волыной» и патронами, но не стал этого делать. Слишком хорошо тоже нехорошо, к тому же этот мудак майор не такой уж и мудак, каким кажется.

Глава пятая