Вообще-то "двойка" прекрасно знала: на то она и существует, учебно-тренировочная, чтобы таскать на своем горбу неумелых, неловких. Но одно дело понимать. А совсем другое-соглашаться. Она терпеть не могла небрежных, неряшливых, беззаботных - этаких мотыльковпорхателей. То ли дело комэск. Он еле притрагивался к ручке управления, носками сапог едва касался педалей, плавно и незаметно давал газ. А как летал! Приятная дрожь пробегала по всему телу "двойки" при одном воспоминании о комэске. И всего-то один полет... Комэск немного порулил на ней вдоль нейтральной полосы. Недолго постоял на взлетной. Взлетел, словно навсегда расставался с землей. Однако лишь с полчаса покрутился над аэродромом. Зато какой это был блестящий каскад пилотажа! Фигуры мгновенно переходили одна в другую, лились непрерывным потоком до самой посадки.

А уж сел он! Просто притер одновременно колеса и костыль к только что скошенному, щетинистому лугу. И еще сказал: превосходная машина!

"Двойке" казалось: теперь она может все, все умеет, всему научилась. Но тут началось! На ней стали тренироваться молодые летчики. А им было далеко до комэска.

Правда, они подражали, кто как мог, его манере и постепенно обучались мастерству, входили в строй. Только Горголь не делал никаких успехов. Остался один на учебной. Летая с ним изо дня в день, "двойка" окончательно запуталась: в чем проявляется Сережкина расхлябанность, в чем - ее собственное легкомыслие? И от этой его шалопутности за "двойкой" потянулась дурная слава.

Ну хоть бы сейчас. Сережка скозлил при посадке, а со старта уже понеслись шутки: "двойка", как всегда, - па двойку!

Уныло развернулись они с Горголем в конце пробега.

И невесело порулили по нейтральной. Вдруг комэск поманил Сережку пальцем. Бородкову надо было дорулить до красной черты, выключить мотор и оставить "двойку"