Он прошел мимо Томаса, не предлагая руки. Ему было лет тридцать, худое лицо, вьющиеся волосы, козлиная бородка и жесткие глаза, избегающие смотреть в лицо. Надетое на нем пальто выглядело старым и не по размеру просторным. Паркс не был похож на адвоката.

Томас провел гостя в спартанскую кухню и спросил:

— Вы хотите сразу пройти к нему в комнату или как?

Выражение лица адвоката напомнило то, какое было у Джима, когда тот понял, что Томас не просит подаяния.

— К нему в комнату?

— Извините, — сказал Томас. — Вы адвокат, пришедший по поводу вещей Эда, так?

— Эда?

— Эда Найта, моего брата. Священника, который умер.

Последовала еще одна доля секунды неопределенности, взгляд Бена сосредоточился. Какое-то время он молчал, затем его поведение изменилось, словно просветлело, и Паркс превратился совершенно в другого человека.

— А, так вы его брат. Извините. На самом деле я никогда не встречался с отцом Найтом и не знал его имени. Я принял за священника вас.

Томас рассмеялся.

— Нет. Все духовные, точнее сказать, католические гены достались моему брату. Я оказался обделен. Итак, вы хотите осмотреть его комнату? — поинтересовался Томас, двигаясь быстро на тот случай, если от его признания адвокату стало не по себе, а также потому, что бравада была напускной, фальшивой от начала и до конца.

— Конечно, — ответил адвокат. — Это было бы замечательно.

Томас проводил его наверх.

— Вы давно в городе? — спросил Паркс.

— Я здесь живу. Вернее, в Ивенстоуне, — уточнил Томас и добавил, сам не зная для чего: — В той его части, где подешевле. Я приехал сюда, как только узнал. Думал, мне придется пробыть здесь несколько дней, но у Эда совсем мало вещей, если только вам не известно что-то такое, о чем я не знаю. Так что это, скорее всего, не понадобится. Мать-Церковь, конечно же, проследит за тем, чтобы все было в порядке.