И мы с ним, встречаясь, говорили о том же - близится катастрофа, не может долго существовать общество, где "верхи" хапают привилегии, пестуют показуху, посредственность, готовую услужить начальству, и терроризируют честных, неподкупных. Ему я рассказала про свою командировку в Коми ССР, где столкнулась с фактами, казавшимися тогда просто вопиющими: в общагах по двадцать пять лет ютится в страшной тесноте воспеваемый с трибун рабочий класс вместе с отцами-дедами - ветеранами Великой Отечественной, а в это время местное чиновничество внаглую переселяет своих родичей из одного хорошего дома в ещё лучший. И как же мы с Георгием Ивановичем радовались, что моя статья в "Правде" пресекла сие злодейство! Оказалось - радовалась преждевременно. Недавно по ТВ показали тот же Сыктывкар, бараки, набитые семьями рабочих под завязку, и новые дома, где расселились новые, размноженные чиновники...

Однажды, в начале восьмидесятых, звонит мне Георгий Иванович и говорит встревоженно:

- Лиля! Помогите! Меня опять пробуют сжить со света. О том, что несколько раз пытались из партии, вам известно. Теперь моих слушателей из Подмосковья забрали в местное КГБ с кассетами моих лекций. Кассеты отняли, ребят выпустили, но я же за них отвечаю! Я вам сейчас дам один телефон. Позвоните, спросите, долго ли это все будет продолжаться. Этот телефон на Лубянку...

И вот я вхожу в кабинет и вопрошаю у человека в штатском, который встал мне навстречу из-за казенного стола:

- Скажите, пожалуйста, как же так может быть! Преследуют Куницына! А он за советскую власть на фронте сражался! Он раненый! И разве он неправду говорит в своих лекциях? Разве у нас мало фальшивых коммунистов, всяких рвачей и карьеристов?!

Помню, в ответ на мою "полоумную" тираду человек тонко улыбнулся и сказал:

- Но у нас претензий к Георгию Ивановичу нет.

- А тогда у кого есть?