"Но почему и теперь, - спрашивает он, - в пору победы жизни над смертью, вспоминается мне красноармеец, которого видел я под Ельней в декабре 1941 года. Он лежал на молодом, только что выпавшем снежке, под молодой, тоненькой яблонькой, лежал маленький, как воробушек, и на мальчишеском лице его была лукавая и робкая улыбка. Он прижимал к груди котелок с замерзшей кашей, и невинные длинные ресницы, казалось, вот-вот поднимутся над глазами, такими эти ресницы были тонкими и длинными, такими шелковистыми и легкими".

И - главное чувство, главная боль: "...нет силы, которая могла бы чуть-чуть поднять эти легкие шелковые ресницы над сомкнувшимися глазами юноши в красноармейской шинели. Этим глазам не увидеть осенних желтых листьев и блеска ручья, и пивной пены в кружке, и ласкового взора матери, и лунного света, и звезд на небе, и свежего ржаного хлеба. Эти глаза закрылись навеки веков".

И опять повторяет он:

"Так не будем же утешать себя мудростью, мы, ведшие войну ради человека, святости человеческой жизни и человеческой свободы".

Эта гуманистическая лирическая тема звучит патетически: "Нет ничего драгоценней на земле жизни человеческой, потеря ее безвозвратна. Потеря эта безвозвратна и невозместима... Каждый человек вплетается нитью в ткань жизни. Выдернута, порвана нить... Ткань жизни становится бедней и, как бы тонка, как бы хрупка и непрочна ни была эта нить, оборвавшись, исчезнув, она обедняет ткань. Новые, вплетенные в ткань жизни нити уж никогда не заменят исчезнувшую - она единственная и неповторимая в своей пышности, в скромности своей, в прочности, тонкости, хрупкости".

Гроссмановское понимание неповторимости человеческой жизни одной-единственной, живой, именно этой - как реквием над могилами павших.

"Вряд ли за всю историю человеческого рода, - восклицает он, - были два человека, полностью похожих друг на друга".

И опять, как музыкальный повтор, звучат его слова: "Нет ничего драгоценней человеческой жизни, потеря ее безвозвратна и невозместима".