В начале 1930-х годов, работая шофёром на автобусе, я вечерами учился в Московской планерной школе, сам вместе с товарищами строил планер. А уж потом на нём поднимался в воздух, летал, прыгал с парашютом.

И я своего добился - стал заслуженным мастером планерного и парашютного спорта, сделался лётчиком-испытателем. Я не разочаровался в юношеских мечтах. И сейчас для меня профессия лётчика - самая лучшая на земле. От одной мысли расстаться с нею больно щемит сердце. Неужели я никогда больше не сяду за штурвал нового самолёта, не испытаю сложного чувства напряжённости, ожидания опасности и огромной, всепоглощающей радости творчества?

А, собственно, почему я не смогу летать? Ведь были раньше одноглазые лётчики, и не просто лётчики, а испытатели. Американец Вилли Пост, например, поставивший рекорд скорости в кругосветном перелёте. Советский лётчик-испытатель Борис Туржанский потерял глаз в Испании, сражаясь в качестве волонтёра с фашизмом. Вернувшись на родину, он продолжал с успехом испытывать новые самолёты. Если смог он, то почему не могу я? Правда, тогда были иные скорости полёта. Но ведь летает же на истребителе безногий лётчик Алексей Маресьев, а это неизмеримо труднее. Нет! Я буду летать!

...Когда сломанная рука срослась и зажили раны на лице, врачи отправили меня на два месяца набираться сил в Крым, в Алупку. Лучше этого ничего нельзя было придумать. В Крыму начиналась моя лётная работа, и я всей душой любил, да и сейчас люблю, его синее небо, сухую, каменистую землю, прогретую жарким солнцем, тёмную зелень стройных кипарисов, море, тёплое и ласковое.

Санаторий мне очень нравился.