— А курочек он не покрывает, твой петушок? — интересуется Берю.

— О, как вы несправедливы! Как быстро в нашем презренном обществе выносится приговор несчастному больному! Мой милый Берюрье, ты слеп и не способен видеть и чувствовать поэзию. Этот нежный и добрый человек, встречающий утреннюю зарю петушиным криком, не идиот, а эльф! Доказательство? Пожалуйста: он не кричит во время дождя! Это ведь не петушиный крик, это гимн жизни, и он должен пробуждать в твоем сердце любовь, а не презрение. Смогли бы вы объяснить ему это, Антуан?

— Я думаю, что его легче обучить древнегреческому языку, чем втолковать простую истину. Но вернемся, профессор, к вашей бывшей студентке. Вы связались с ответственными лицами по другую сторону Атлантики?

— Это ближе к Тихому океану! — шутил Феликс. — Да, мой милый малыш, я связался, и это дорого стоило мне. Я должен был пообщаться на английском с пятнадцатью шалавами, прежде чем они соединили меня с секретарем, который не говорил ни по-французски, ни на одном из восточных языков. Он не понял ни моих вопросов, тем более ответа.

— Ты должен был бы выучить американский вместо древнегреческого, — съязвил Берюрье. — Это было бы предпочтительнее.

— И все-таки, — настаиваю я, — вам удалось узнать что- нибудь из телефонного разговора?

— Очень мало. Кажется, что моя «насильница» завещала мне одноэтажную халупу в негритянском квартале Венеции.

— Решение?

— Нет решений, малыш! Я нищенствую во Франции, так откуда же у меня могут быть средства для поездки на другой конец американского континента лишь для того, чтобы получить в наследство грязную халупу. Я чувствую, что все мои хлопоты будут стоить дороже, чем само наследство.

— Ты не любопытный, старый хрен, — ворчит Толстяк и делает знак содержателю притона принести еще одну бутылку вина.