— Феликс, — вздыхаю я, — вы сверхчувствительный человек. Вы только что так проникновенно говорили нам о своем Маркизе, и почему-то с таким равнодушием вспоминаете девушку, которая в двенадцати тысячах километрах отсюда назвала вас своим единственным наследником!
— Это так, — соглашается корректор граффити, — но я по рукам и ногам связан нищетой, знакомой всей армии педагогов Франции. Сменяющие друг друга правительства самого разного политического толка уверены в том, что успешно трудиться на ниве просвещения могут только нищие!
— Вы не могли бы мне дать это письмо, Феликс? Я попытаюсь побольше узнать о завещании Мартини Фузиту. Бумага с грифом моего учреждения, возможно, обяжет ваших трех Смиттов и Ларсона дать вам более подробную информацию.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Говорящий по-французски американец — большая редкость, Вот почему я был крайне удивлен, когда услышал в трубке приятный мужской голос, великолепно владеющий французским.
— Говорит Джейм Смитт.
— Какой? Первый, второй или третий?
— Третий. Отца и деда уже нет в живых!
— Я предполагаю, что уже поздно выражать вам свои соболезнования.
— Не поздно. Они погибли на прошлой неделе в авиакатастрофе при посадке самолета в Чикаго.
— Я огорчен.
— Итак, как вы понимаете, я звоню потому, что получил ваше письмо, касающееся наследства вашего друга. Хочу сказать, что именно я регистрировал завещание мадемуазель Мартини Фузиту.
— Как давно?
— Три месяца назад.
— Ей было только сорок четыре.
— Именно так.
— Слишком молодая для того, чтобы составлять завещание, не так ли?
— Не совсем так! Мне встречались и двадцатипятилетние завещатели.
— Но они же не умирали после этого через три месяца?