При всем при этом человек смотрится на фоне «меньших братьев» крайне невыгодно. Он вздорен, суетлив, истеричен и редкостно неуклюж. Естественная грация досталась крупным кошкам. Преследующий антилопу гепард — это воплощенное изящество: он летит как птица, почти не касаясь земли. Да и домашние мурки восхитительно грациозны в сравнении со своими хозяевами. Волчья стая бесшумной тенью скользит по ноздреватому снегу… Губастый лось обнаруживает в каждом движении своеобразную ломкую пластику… Все живое демонстрирует удивительную соразмерность. И только человек, безвозвратно вывалившись из природной среды, топчется, хлопочет на обочине эволюции, не замечая своей нескладности. «Известно, что есть много на свете таких лиц, — писал Гоголь, — над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: "Живет!"»

Похоже, что природа не доделала род людской и выпустила полуфабрикат. Поэтому я очень хорошо понимаю Киплинга, который любил тропическое зверье куда больше, чем себе подобных. Народ джунглей у него благороден, прям, справедлив и живет по строгим законам.

Разве можно сравнить запуганную и суеверную деревенщину индийской глубинки с вольными лесными жителями? Даже старый увалень Балу вызывает больше уважения, чем самый продвинутый дехканин. Правда, «лягушонок» Маугли в конце концов торжествует, но его победа неминуемо обернется поражением, потому что усидеть на двух стульях невозможно. Порождение совсем иного мира, мира людей, он рано или поздно должен будет сделать выбор, и каким этот выбор будет, сомневаться почти не приходится. Именно в этом и заключается подлинный трагизм киплинговской сказки.