Тут же избивали целую группу рабочих.

Я не вытерпел, подошел и изо всей силы ударил околоточного. Тогда жандармы свалили меня и начали бить ногами.

Очнулся я в полицейском участке. Вижу, кроме меня, свыше сорока человек раненых.

Я снова очутился в Метехской тюрьме. Нас, заключенных, допрашивал ротмистр Цысс. Вызовет. Достанет портсигар, предложит закурить и, по обыкновению, скажет: «Ну, расскажите, что нового?» А мы стоим. И вот один из нас отвечает ротмистру:

— Что нам рассказывать. Сидим в четырех стенах, людей, света не видим. Вот вы на свободе ходите, вы и рассказывайте.

В следующий раз жандармский ротмистр вел разговор иначе. Допытывался, кто направлял, кто руководил нашей борьбой.

— Никто не руководил, — отвечали мы, — просто вышли на улицу, смешались с толпой…

Ответ возмутил ротмистра.

— Все пойдете на каторгу! — сухо оборвал он нас.

— А там на каторге люди есть? — спросил мой товарищ.

— Да, есть… — раздраженно ответил ротмистр, не понимая, куда мы клоним.

— Ну, что ж, пойдем на каторгу.

Вскоре нас освободили, так и не добившись никаких признаний.

Прихожу на завод Яралова, захожу в контору.

— Откуда?

— Из Метехской тюрьмы…

Получаю холодный ответ. Отказано.

Устроился на другом заводе. Но мытарства на этом не окончились.

Нас, нескольких рабочих, выслали под надзор полиции. Я попал в Тамбовскую губернию. Через полгода возвращаюсь в Тбилиси, но нигде не могу устроиться на работу. Списавшись с товарищами, еду в конце 1904 года в Батуми, поступаю на завод Ротшильда.

На заводе Ротшильда работало много рабочих — участников мартовской политической демонстрации 1902 года. Не мало было здесь и тбилисских рабочих, уволенных с заводов и фабрик за участие в забастовках.

Было что рассказывать друг другу. Часто собирались мы за городом или в своих хибарках, в рабочем поселке Барцхане.