Она снова почувствовала сухость во рту, остановилась, чтобы сделать глоток из висящей на поясе фляги, и заметила в прохладной воде привкус пыли, попавшей ей в рот за время прогулки. Лес воистину чудесным образом обострял все чувства, притуплявшиеся в городе, помогал, будто заново, ощутить каждую, самую маленькую частичку своего тела. Закрыв флягу, она вспомнила, что ни в каком другом месте не получала такого наслаждения, занимаясь любовью, как посреди леса – на траве или в палатке, поставленной возле укромного озерного залива, где потом купалась голая, каждой порой кожи впитывая прохладу свежей воды. Она вспомнила о нем и о его отказе провести вместе эти выходные; она хотела просто поговорить с ним без свидетелей – о том, что между ними не ладилось, поговорить безо всяких взаимных упреков и слез. Она опустила голову, чтобы повесить флягу на пояс, а подняв ее, увидела фигуру человека, возникшего из ниоткуда, он бросился на нее с ножом в руке – грозным пастушеским ножом, лезвие которого со временем темнеет и теряет свою прямизну, но, заточенное о гранитный камень, становится еще более страшным смертоносным оружием. Она закричала и попыталась защититься, выставив перед собой руки. Боль в запястье настигла ее на мгновение раньше, чем боль в левой груди, – она ясно почувствовала, как, разрывая нежную плоть, сталь вонзается в тело. В ту же секунду ее забил озноб и во рту появился неприятный вяжущий привкус. Нож вышел из груди, чтобы нанести новый удар в основание шеи. Она ощутила, как холодная сталь вгрызается в сухожилия и хрящи, как внутри что-то обрывается, а вместо крика изо рта вырывается нечленораздельное животное клокотание. Ее удивило охватывающее тело тепло, оно разлилось по груди и обожгло горло, будто она глотала что-то горячее и липкое, совсем не похожее на воду, которую пила минуту назад, и это ощущение вызывало у нее нестерпимую тошноту. Теперь она поняла, что умрет, поняла, что знала это с того самого момента, как свернула с лесной дороги на тропу, ведущую к пещерам. Она протянула руки навстречу своему палачу и изо всех сил вцепилась ему в одежду, оставив грудь совсем беззащитной перед ножом. Она укололась о какую-то булавку и, не зная почему, сжала пальцы еще сильней, будто этот укол мог заставить ее забыть о боли в горле. Ей показалось, что она падает назад и тонет в ярко-красной реке; через мгновение она уже ничего не чувствовала.