Волнение, охватившее Алешу, сообщилось мне и умножилось во мне. Я весь дрожал и в то же время невольно думал сам про себя: «А не жениться ли мне лучше на 3осе? Тогда жена не пустит меня в Семипалатинск!»

Мы вышли из типографии на улицу. Тощая лошадь пыталась тащить по глубокому снегу сани с бочкой. В бочке сильно плескалась вода, сани тряслись, но полозья их не двигались. Я узнал Нубию. Сердце моё сжалось. Я сказал:

— Вот ты, Алёша, советуешь ехать, а как же Нубия!

— В крайнем случае, ты уедешь на ней верхом из Семипалатинска.

— A до Семипалатинска?

— От Омска она пойдёт вместе с обозом.

— А до Омска? У меня самого еле-еле на железнодорожный билет.

Алёша, вспомнив, по-видимому, опять Нубию, быстро говорил мне:

— Не губы у тебя, Всеволод, а розвальни! Где застрял! Смотри, Нубия и та старается вытащить сани, а ты? В тебе столько сил, собой ты молодчага. Ах, чёрт-чертище, нельзя же этакий фарт пропускать. А потом, я знаю, дядя сделал тебя типографским мастером. Как же ты, благородный человек, откажешь ему теперь в помощи? Он умирает, зовёт тебя к себе, а ты боишься ехать с обозом! Да ведь у тебя палата смелости, не говоря уж об уме!

Слова его действовали, хотя я всё ещё бормотал про себя: «Экий дурень! Чего он чепуху мелет?» А вслух говорил:

— Но ведь я решил остаться здесь?

— Решение — одно, а фарт — дело другое. Кому начинает фартить, тот обязан быть всегда при фарте.

Странствования последнего лета в значительной степени уверили меня в том, что рулём жизни правит только разум.

Алёша Жулистов был моложе меня года на три. Он никогда не покидал Кургана. Но уверен, что если бы Алёша был в десять раз старше меня и путешествовал в десять раз больше, он всё равно, наверное, утверждал бы, что, да, возможно, у руля стоит разум, но всё же главным капитаном, который ведёт корабль жизни, является случай!