Алёша восхищался всяким случаем, подвертывавшимся ему. Только называл он его более вульгарно, чем я, — «фарт». Он радовался и хорошему случаю, когда, скажем, выигрывал в «очко» десять рублей, и плохому, когда, скажем, хулиганы в темноте, приняв его за другого, избивали до потери сознания. Из этого вы поймёте, что наши воззрения на жизнь были противоположны. И однако же мы дружили. Я нуждался в слушателях, которым непрестанно рассказывал бы о подвигах разума. Он рисовал мне необыкновенные случаи, происходившие в Кургане и в его окрестностях. Впрочем, я скоро убедился, что Алёша умеет не только подчиняться случаю, но и управлять им. Вернее сказать, он отлично придумывал нужные ему случаи.

Мне подвернулась, к счастью, сверхурочная работа: годовой отчёт Курганской городской управы. В три-четыре недели заработаю на железнодорожный билет себе и Нубии. День и ночь набирал я бесконечные цифры, выставляя и выравнивая их между медными линейками. Глаза слипались. Покачивало. В обед засыпал на полчаса. Будили. Просыпался со свинцовой головой, сухим ртом, резью в глазах. И опять выкладывал литеры в версталку, забивал шпации, шпоны.

Однажды на рассвете я подходил к дому Марцинкевича, когда извозчик тоже возвращался с ночной работы. Вследствие этого, полагаю, мы настроились друг к другу очень благожелательно.

Ах, друзья мои! Расчёт, а не благожелательность должны вести нас по путям сватовства, брака, семейной жизни вообще. Подчинись бы мы расчету, мне, наверное, не пришлось бы испытать те тяжкие и сложные приключения в казахских степях, которые я вскоре испытал. По расчетам, мне следовало бы посвататься к Зосе и оставаться в Кургане, а Марцинкевичу не ловить журавля в небе. Но…

Свесив с козел усатую голову, запорошенную инеем, Марцинкевич сказал сиплым голосом:

— А вдруг, пока вы тут буковки складываете, ваш дядя умрёт и оставил наследство другому?