Я была потрясена, что он обнаруживал свою слабость, ведь обычно он был так уверен в себе, его боль действовала на него парадоксально — он лишь больше внутренне замыкался. Я, словно недоверчивый зритель, присутствовала при колдовском ритуале: я не только не знала правил, но и само действие не было на меня рассчитано. Неважно, являлась ли я сама или кто-то другой объектом желания Клода, но я утратила способность объяснить его поведение и видела в его поступках лишь проявление чувства собственничества, одного из самых примитивных, заложенных в раннем детстве, но способного проявляться намного позднее и определять характер многих молодых людей. Впрочем, на этом же чувстве зиждилась и моя собственная психология. Ведь то, что я пыталась выразить своими нервными припадками и истериками, когда мое тело становилось уязвимым для эмоций, не нашедших вербального выхода, было не что иное, как фрустрация, подкрепленная нарциссизмом.

Каждый раз Клода привлекали исключительно красивые девушки. Впрочем, опьянение сексуальной свободой развило во мне ощущение неограниченных возможностей собственного тела. Я не сомневалась в том, что могу использовать все его возможности в любых ситуациях с таким количеством партнеров, какое мне встретится. Если бы мне дано было понять, что эта уверенность кроется не во мне самой, тогда, возможно, я сравнила бы свое состояние с джазовой импровизацией некоторых пианистов, таких как Сесиль Тейлор или Сан Ра, которые не довольствуются вибрацией струн своих инструментов, а извлекают звуки из деревянного корпуса, вовлекают в игру какие-то неожиданные предметы или даже публику… Тело могло так и не встретиться с преградами, с которыми сталкивались другие составляющие моей личности. Оно какое-то время компенсировало мою робость в социальных контактах и заполняло пробелы в еще довольно размытых интеллектуальных устремлениях. Так и не сформулировав это для себя, я, должно быть, верила во всемогущество плоти; впрочем, эта мегаломания затрагивала лишь мои представления о собственном теле.