К этому примешивалась свобода перемещения в пространстве, куда редко попадали другие женщины, особенно мои ровесницы, и этим я получала еще больше привилегий, как ребенок, который оказывается в центре внимания. Иногда я вынуждена была признаться, что мое тело наталкивается на какую-то преграду, например, не обладая особой красотой, я могла догадаться, что мне предпочли другую (мне хватало ума это понять); но женщина, особенно совсем молоденькая, знает тысячу приемов, как не заметить очевидное в самообмане игры обольщения — и когда мне впервые стало очевидно, что я проиграла, я пришла в отчаяние. Я кусала простыни, в которые заматывалась, рыдая, а некоторые реплики Клода швыряли меня прямиком на ковер.

Оба мы были из породы неразговорчивых. И отсутствие опыта во многом объясняет нашу неспособность не только усмирить свою импульсивность, но и разгадать собственные чувства. Высвобождение тел и желаний шло по нарастающей, не встречая препятствий; малейшая неудача погружала нас в состояние оцепенения. Однако иная сила поддерживала нашу безмолвную решимость.

Переход был не слишком долгим, а препятствия легко преодолимыми, и из мелкобуржуазного мирка западного пригорода Парижа мы очутились в мире искусств Сен-Жермен-де-Прэ. Нам не потребовались ни годы учебы, ни экзамены, ни проверка на эрудицию, ни особые гарантии, а всего лишь некая склонность, Клоду — подкрепленная упорством склонность к предпринимательству, мне — к интеллектуальному труду, и такое же упорство. Вначале мы зарабатывали немного, но это не было преградой ни для нашей деятельности, ни для знакомства с людьми, с которыми нам хотелось общаться, даже если речь шла об известных личностях. Через несколько лет из комнаты прислуги на улице Бонапарта мы переехали в большую буржуазную квартиру в районе Бобур. Потом появилась квартира в Милане. Нельзя сказать, что мы разбогатели, но теперь над головой были высокие потолки, а звук шагов по мраморному полу раздавался эхом в вестибюле нашего дома.