Кольмар больше помалкивает. Спрашивает, разумеется о том, как я долетел, выражает сожаления по поводу гибели Манолова, но от комментариев воздерживается. Я интересуюсь, бывал ли он в Болгарии. Пока нет. Он слышал о ней много хорошего, но отпуск приходится проводить в деревне, у родителей.

Начинаю удивляться, как много можно сказать на нашем эсперанто. Машина несколько раз сворачивает и останавливается у комиссариата.

Он не производит особого впечатления (может быть, на это и расчет). Мы проходим через старый пассаж, похожий на те, что строили в начале века-с мрачными порталами и высокими подъездами. Сам комиссариат занимает один из подъездов, перед массивной дверью которого расхаживает полицейский в форме. Сбоку, освещенный холодным светом люминесцентных ламп, виден тоннель, ведущий в подземный гараж, слышен приглушенный шум работающих моторов. У него, наверное, есть выход и с другой стороны пассажа, потому что на соседней улице припаркованы две полицейских машины.

Мы поднимаемся на второй этаж и из мрачного портала попадаем в светлый и тихий коридор. Кольмар стучится в одну из дверей слева.

Обычный кабинет, обстановка которого хорошо и разумно продумана — таково мое первое впечатление. Письменный стол, стальной сейф, книжные полки и встроенный шкаф, три подчеркнуто маленьких кресла. Как видно, и здесь не страдают от излишков площади, это отразилось даже на размерах кабинета комиссара.

Второе мое впечатление связано с человеком, который встает из-за стола мне навстречу. Ему приблизительно сорок пять, круглое лицо, обрамленное редкой рыжеватой бородкой, уже склонен к полноте, что видно по слегка расплывшейся фигуре. А глаза — серые, хитрые, с лукавым огоньком. Без сомнения, передо мной человек опытный