Нелепо не само сообщение, а смерть Жени. Его смерть.
Слова начинают приобретать свой реальный смысл, шок постепенно проходит. Каждый из нас может погибнуть. Трудно такое связать с Женей, но вот — произошло.
“Дебрскому. Доклад и предложения”.
Я по-прежнему сижу, потом через какое-то время прихожу в себя, сознание автоматически начинает расставлять вещи по своим местам. Мне известно, как поступать в таких случаях, вот и сейчас необходимо этим заняться. Речь идет о Жене, но процедура та же.
Достаю лист бумаги и медленно, стараясь до конца овладеть собой, начинаю записывать имена. Имена людей, к которым я обращусь за помощью: уточнить исходные данные, поработать над картотекой…
Каждый из нас может погибнуть. Но почему именно он? И почему в далеком и непонятном Кронсхавене?
…поработать над картотекой, провести сравнительный анализ…
Порядок следует соблюсти до мелочей. Неукоснительно.
Я смотрю на лежащий передо мной лист и все еще неуверенной рукой тянусь к клавишам диктофона.
…………………………………Слушай кто-нибудь со стороны мой доклад генералу, вряд ли бы он многое из него понял. Стенографические знаки скрывают в себе целые слова. В нашем разговоре такие знаки тоже употреблялись и означали они случаи, стоившие когда-то много труда, нервов и сообразительности, а сегодня покоившиеся в архивах, зашифрованные на перфокартах.
— Его можно сравнить с “Васильевым-вторым”, — говорю я и жду ответной реакции. А реакция генерала на “Васильева-второго” категорически отрицательная, он смотрит на меня недоверчивым взглядом. То был случай самоубийства, над которым мы здорово попотели. Не могу себе представить, чтобы Евгений Манолов покончил с собой, просто я должен изложить возможные варианты.
— Не вижу здесь условий “карантина”, Дебрский! — поднимает брови генерал.
Это уже другой случай, произошедший в свое время в карантине Варненского порта. По существу мы столкнулись с преднамеренным убийством, но расследование тронулось с места лишь после того, как удалось раскрыть его мотивы. В данном случае о мотивах нам ничего пока не известно.