Соотнесенность (или несоотнесенность) человека и существа, противостоящего миру людей, - одна из тем, мимо которых не могли пройти немецкие романтики. Только их интерес к изображению двух взаимовторгающихся начал был разного рода. У Новалиса это был интерес к самому характеру средневекового мышления, полагавшего мироздание единой цельной системой. Арнима, который включил (в сокращенном виде) штауфенбергское сказание в "Волшебный рог мальчика" ("Ritter Peter von Slaufenberg"), волновали сами по себе создания народной фантазии - "старые корни", на которые "с болью натыкаются" его современники {Arnim L. A. von. Werke in einem Band. B.; Weimar, 1981. S. 349-350.}. Фуке же старинная "сказочность" привлекла прелестью и величием скрываемых под ее покровом человеческих переживаний, уходящих своими истоками во всеобщую, всеобъемлющую загадку Природы.

Напрашивается еще одна, не отмеченная Пфейффером аналогия - с романом начала XIII в., восходящим, по-видимому, как и весь артуровский цикл, к кельтской саге. Фуке был известен роман "Ивейн" в вариантах и Кретьена де Труа, и Гартмана фон Ауэ. Это история любви рыцаря и феи Лаудине, жены могущественного хранителя чудесного источника, со страшной силой прорывающегося через загораживающий его камень при приближении людей. Ивейн, как позднее и Штауфенберг, обещал фее не покидать ее, но не сдержал слова, так как тосковал по двору короля Артура (у Кретьена), рвался к своим рыцарским обязанностям (у Гартмана) и причинил Лаудине страдания. Правда, роман заканчивается примирением влюбленных {О фее Лаудине см.: Bungartz P. Quelle und Funktion der Feendarstellung in der mittelhochdeutschen Epik. Munchen, 1981.}.

Сопоставив воспроизведение штауфенбергского сказания у Арнима и Фуке, В. Пфейффер сделал вывод, что последний не удовлетворился вариантом "Волшебного рога мальчика", "чересчур простым" {Pfeiffer W. Op. cit. S. 21.}, именно потому, что его серьезно увлекали идеи Парацельса. Эту мысль надо продолжить: судя по всему, учение Парацельса служило писателю аргументированным подтверждением неразгаданности человеческого бытия, что, как известно, составляло важнейшую проблему всего романтизма.