Он положил трубку, и, хотя ситуация явно осложнилась, четверо следователей, пожалуй, впервые за все время дружно расхохотались и почувствовали некоторую симпатию друг к другу.

— Надо проветрить помещение, — еле отдышавшись, воскликнул Хафнер. — Сейчас я немного проветрю. Симон, я не слишком тебя люблю, но это было…

Тойер знал, что такая грубость обидела Лейдига, и попробовал утешить его взглядом. Но молодой коллега не заметил его стараний.

— Ну, а вообще-то, как это делалось до сих пор? — озабоченно спросил Штерн.

— Ничего, все сходило по первому сорту, — успокоил его шеф. — Нормально. Вы ведь сделали на месте происшествия какие-то записи? — осторожно добавил он.

К его немалому облегчению, бравый служака с готовностью кивнул.

Открылась дверь, и показался Зельтманн в сопровождении молодой дамы. На ней был в костюм в редкую тонкую полоску и при этом — словно для контраста — нежно-розовые туфли на высоком и тонком каблуке. Все посмотрели сначала на эти туфли, потом на смуглое лицо дамы.

— Да ведь вы… — озадаченно проговорил Хафнер.

Прокурор откинула за плечи пышную гриву темных волос, вившихся мелкими колечками, и строго посмотрела на молодого полицейского.

— Я гражданка Германии, — сухо сообщила она. — Родилась в Гейдельберге, мои родители турки. Меня зовут Бахар Ильдирим. Ничего, вы скоро привыкнете. Здравствуйте, господа.

Все дружно ответили:

— Добрый день.

Между тем на лицо Зельтманна вернулась сияющая улыбка. Он положил руку на плечо Ильдирим, что ей было явно неприятно.

— Фрау Ильдирим первая… да, как бы это выразиться… бывшая турчанка в прокуратуре Гейдельберга…

Тойер сосредоточился на трещине, образовавшейся на новых обоях.

Зельтманн с вызовом уставился на него.

— Что? — устало спросил Тойер.

— Я уже просил вас рассказать фрау Ильдирим обо всем, что вам удалось выяснить. Разве вы не слышали?